Земля помнит

     В деревне Поломцы, что в Кировской области, земля помнит каждого, кто по ней ступал. Но лучше всего она помнит босые ноги мальчишки, который родился здесь в последний июньский день 1900-го года. Назвали его Петром.

     В ту пору время текло медленно, как смола по сосновой коре. Вырос Петр, обзавелся семьей — тремя дочками, что одна другой краше, и долгожданным сыном. Работа в колхозе от зари до зари, свое хозяйство, которое кормило, запах свежего хлеба и сена. Казалось, так будет всегда. Но июнь 41-го перечеркнул всё.

     Петр Васильевич не стал ждать повестки. Уходил добровольцем, молча, по-крестьянски сурово. На прощание обнял жену, прижал к груди головы детей и сказал только: «Ждите. Я вернусь». А сам уж знал, что бог не любит гордых, но солдату прощает.

     Служил он рядовым, той самой серой костью, на которой держится вся армия. И вот — Ржев. Страшное место, где земля стонала, а воздух, казалось, состоял из железа и чужой злобы. Дали задание. Немцы пошли на деревню, чтобы смести ее с лица земли вместе с теми, кто там укрывался.

     Дед остался один. Двое суток.

     Он сидел в окопе, плохо одетый, плохо вооруженный, но с таким упрямством, какое бывает только у людей, вскормленных вятской землей. Он отстреливался до тех пор, пока не кончились патроны, и еще немного — одной только злостью. В перерывах между атаками, когда гул стихал, он закрывал глаза и видел их: трех дочек в ситцевых платьях и сыночку, похожего на него. Писем не было — связь сломали. И неизвестность была страшнее пуль.

     А потом — тишина. И тьма. Октябрь 42-го принес в Поломцы похоронку. «Пропал без вести».

     Жена не поверила. Она ставила по вечерам лишнюю тарелку на стол и ждала скрипа калитки.

     А Петр Васильевич в это время был жив, хотя, наверное, сам жалел об этом. Три года плена. Три года, которые превратили крепкого мужика в тень. Лагеря, работа на немца, голод и унижение, о которых язык не поворачивался рассказать даже самым близким. Он выжил. Выжил назло. Он помнил, что где-то там, за линией фронта, растут его дети.

В 45-м пришла свобода. Но не для всех. Для тех, кто прошел через фашистские застенки, Советский Союз приготовил другую дорогу. Без суда и следствия — на Колыму.

     До конца 53-го года он мерз в тайге, рубил лес, глотал колючую пыль и считал дни. Он знал: если сломается сейчас — предаст тех, кто ждет. А веру жены своей он чувствовал даже за тысячи верст. Она ждала. Значит, надо было жить.

     Вернулся он только в марте 54-го.

     Дед шел по родной деревне и не узнавал её. Постаревшая, поседевшая жена выбежала навстречу и упала на снег. Не плакала — выла, как по мертвому. А дети, уже почти взрослые, стояли на крыльце и не смели подойти к этому чужому, молчаливому человеку с глазами, в которых застыла вечность.

     Работал Петр Васильевич на колхозной маслодельне. Колотил ящики под масло — ладные, подогнанные так плотно, что и мышь не проскочит. Руки-то помнили ремесло, даже когда сердце забыло, как радоваться. Когда молоканка закрылась, он не пропал — стал валенки катать, сапоги шить, ботинки тачать. Лапти плёл, корзины, всякую нужную утварь. Смотрели соседи и диву давались: откуда в истерзанном человеке столько умельства?

     Но о войне он не говорил никогда.

     Молчал, когда кто-то начинал вспоминать бои. Молчал, когда в День Победы собирались всем селом. Только глядел куда-то сквозь них, туда, где навсегда осталась частица его души — подо Ржевом, в немецком лагере, на колымской вечной мерзлоте.

     И только за праздничным столом, когда ставили на стол самогонку и наливались рюмки, он поднимал свою, мутную, и говорил тихо, но твердо:

— Лишь бы не было войны.

     Это была не фраза. Это была молитва. Единственная, которую он усвоил за свою долгую, разбитую, несправедливую жизнь.

     Дед умер 12 февраля 65-го. Ушел тихо, как и жил. А в Поломцах до сих пор помнят его сапоги — ни один сосед не уходил от него без новой обуви.

      И теперь, когда наша семья собирается за столом, кто-то обязательно поднимает рюмку и произносит те же слова. Потому что мы — его правнуки и праправнуки — единственное доказательство того, что он победил. Не только ту войну. Но и послевоенную злобу, и равнодушие, и саму смерть.

     Лишь бы не было войны.

     Вечная память Петру Васильевичу Сементину

Габайдуллин Федор